Искусство воображаемого

Для того, чтобы понять задачу художественного изображения - возможно даже, задачу любого искусства, - посмотрите на крайности. Фотография поверхности солнца пронзительно привлекательна, несмотря на полное отсутствие художественного замысла или постановки. Хорошее искусство запускает воображение, “щекотание мозга”.

Сложность в том, что воображение у всех разное. Кто-то различает тончайшие эмоции Джоконды, а кому-то требуется обнаженная модель или возможность посплетничать над снимками папарацци. Но за всю историю эти эмоции не менялись: сегодняшние любители гламурного ню пол-тысячелетия назад рассматривали бы “Трех граций” Рафаэля. Точно так же фотопортрет перекликается с классическим портретом в живописи, световой этюд фотографии - с нео-импрессионизмом, а сцены Иисуса, перенесенные в современность Ренессанса, напоминают нам о страсти к документальной фотографии.

Человеческое восприятие изображения слишком сложно, и мы не понимаем, что именно запускает воображение зрителя, какие незначительные изменения рутинной картинки делают ее интересной. Мы знаем только возможные направления: новизна, интерпретируемая мимика, игра световых пятен и линий, волнующий сюжет, легкая нестабильность композиции и мимолетно замершее действие. Важно и виртуальное прикосновение к желанному миру, будь-то поле пшеницы, пальмовый остров или персона из высшего общества.

В хорошем изображении поддерживается хрупкий баланс между наличием намека и его очевидностью. Изображение интерпретируемо, но интерпретация не разжевана для зрителя, и остается пища воображению. Элементы композиции сочетаются, но не тривиальны своей одинаковостью.

image-57.pngimage-58.pngimage-59.pngХороший образ дрожит, зритель не уверен в его интерпретации. Вам показывают фотографию эмоционального лица и просят сказать, кто на нем изображен: злодей или герой. Вам говорят, что на фото преступник, и вы видите черты злодейства. Вам говорят, что изображен герой - и вы читаете пассионарность. Именно таким должен быть хороший портрет. Еще чуть-чуть, еще штрих в ту или иную сторону - и образ станет добрым или злым, эротичным или замкнутым.

Знаток искусства может с первого взгляда увидеть в изображении шедевр - прежде всего, по технике исполнения. Но типичный неискушенный зритель сомневается, шедевр перед ним, или брак. Многие люди в непонимании пожимают плечами перед Джокондой в Лувре. Представьте себе бар в старом, ветхом здании: уродлив он, или привлекателен? В этой двойственности скрывается важная черта искусства: даже профан видит, что перед ним необычное произведение, и только затрудняется сказать, хорошо оно, или плохо. Главное - избегать посредственности. Лучшие изображения существуют вне красоты, их стандарт - мастерски выполненная необычность.

Интерпретацию нужно отличать от фантазии, которая позволяет поэту воспевать никогда и нигде им не виденное. В самом пустом изображении можно нафантазировать глубокое содержание. Интерпретация, все-таки, должна быть связана с объектом настолько, чтобы не подходить дословно ко множеству явно других объектов. Интерпретация существует только на уровне ощущений, становится плоской при попытке описать ее.

Картина тем лучше, чем больше пропасть между ее поверхностной простотой и глубиной интерпретации. Поэтому банальна эротика. Поэтому глупо выглядят работы тех абстракционистов, которые от неоднозначности (ambiguity) и двойственности перешли к утрате интерпретации (vagueness). Но ищите неожиданные композиции с обычными лицами. Величие Джоконды как раз в этой пропасти между кажущейся простотой и глубиной интерпретируемости.

Но плохи ли претенциозные фотоэтюды с вычурным ракурсом, искажением, светом? Они отступают от художественного канона, требующего простоты и чистоты изображения, однако такова тенденция современного искусства. И музыка, и живопись вот уже два века становятся резко более сложными по композиции, исполнению и восприятию. Можно спорить, что к структурному усложнению стремятся те, кто не может достичь совершенства в технике мазка, что импрессионисты не были мастерами в том смысле, как Рембрандт, но в конце концов, мы предпочитаем комфорт автомобиля изяществу скаковой лошади, и Малер ближе современному слушателю, чем Палестрина. В извечном дуализме идей и деталей, на нынешнем этапе развития превалируют идеи. Современной фотографии присущи авангардные приемы. Искажайте реальность, затемняйте ее, преподносите ее неожиданно, усложняйте простое - и перед вами откроются два пути: либо вы создадите новое направление, либо вас примут за интересного экспериментатора и вскоре забудут.

Портретная съемка в интерьере и с использованием аксессуаров может оказаться интереснее для зрителя, чем минимализм классического портрета. Импрессионисты часто писали портреты как жанровые сцены, добавляя в них множество элементов - как предметов, так и цветов, теней и света. Их картины бесконечно разнообразнее портретов Ренессанса или барокко. Разница и в зрителе: круг почитателей картин предполагался ограниченным, художник исходил из того, что они хоть немного разбираются в живописи и могут оценить его произведение с технической стороны. Импрессионисты ориентировались на круг зрителей, в тысячи раз более широкий - и менее образованный, - а уж фотографам досталась многомиллионная аудитория без малейших навыков анализа художественных изображений. Конечно, все призывают ориентироваться в своем творчестве на критиков и компетентных зрителей, но редкий творец изображений готов полностью игнорировать мнение массового зрителя.

Сложное произведение искусства отличается от мазни и какофонии тем, что на каком-то уровне оно сводится к простому. Поймите логику композитора, услышьте переплетающиеся мелодии в потоке несвязных звуков - и вы будете в восторге от Хиндемита. Поймите правила, по которым кубисты превращали реальность в абстрактные фигуры - и вы восхититесь тому, с каким изяществом простоты они передавали сложное. Простота фотографии должна быть в том, что на каком-то уровне восприятия все нагромождение предметов, цветов, теней сводится к простой композиции. Человек радуется своим достижениям; зритель наслаждается возможностью разгадать картину. В классической живописи, он выискивает тонкие эмоции во внешне простом изображении, “читает” модель по двухмерному портрету. Дайте ему дойти до сути вашего изображения.

Искусство сродни кроссворду. Не делайте его простым до очевидности, но и оставьте реалистичную возможность решить загадку. Чем более интересно произведение, тем больше времени зритель, слушатель, читатель готов потратить на его разгадку, тем более он вживается в произведение и тем сильнее, в итоге, его ощущения.

Искусство сродни подглядыванию в замочную скважину. Чем меньше отверстие, чем неудобнее оно расположено - тем интереснее; если, конечно, сцена за дверью того стоит. Восприятие произведения основано на сочетании этих двух факторов: привлекательности передаваемой реальности и умеренной сложности ее обнаружения. Поразительная красота Венеры Милосской, поразительная эмоциональность матери Рембрандта настолько сильны, что не требуют сокрытия. Лицо же Джоконды обычно - и великому портрету не обойтись было без загадки.

Мы ценим либо то, что ценно, либо то, чего мы долго добивались. Зритель оценивает так же.

Ошибочно говорить, что на вкус и цвет товарищей нет. Представление о прекрасном одинаково сквозь тысячелетия и континенты. Иначе мы бы не восторгались наскальными рисунками пещер Кро-Маньона и японской ксилографией. Способность передавать тонкие ощущения - вот критерий настоящего искусства.

 

Факты очевидны, поэтому в изображении интересно не содержание - как, например, прелестное лицо модели или штормящая поверхность моря, - а форма: взгляд, трактовка, ракурс, свет - то, что привносит в передачу содержания художник. В начале 20-го века художники отрицали содержание в живописи в пользу формы. Понятно, что это крайности, и вся живопись не сводится к абстракционизму. Однако и в хорошей фотографии совершенство формы настолько велико, что содержание утрачивает свое значение. Не случайно полные эмоций кадры передают ощущения, даже когда зритель не знает причину этих эмоций. Ищите форму, а факты станут к ней приятным дополнением. Фотография должна воздействовать на зрителя без подписи и комментариев.

Реализм - аберрация в искусстве. Аналогично протестантизму, опустившему религию из трансцендентных размышлений средневековых теологов на почву практического применения, реализм Ренессанса на несколько веков увел живопись от передачи ощущений. Реализм возник по ошибке. Великие древнегреческие скульпторы творили идеализированные изображения божеств и героев. Римские нувориши, заказывая их примитивные аналоги в местных мастерских, требовали придать скульптурам свое лицо. Римскую скульптуру в этом смысле можно сравнить с фотографией на паспорт: максимально точная передача лица заказчика. Когда Возрождение приняло за основу утилитарное римское искусство, вместе с ним пришел и фотореализм.

Изобразительные традиции, не отягощенные утилитарностью Возрождения, - от чернильных картин Японии до икон православного Востока - пренебрегали реализмом, концентрируясь на передаче ощущений. Причина отнюдь не в отсутствии у них необходимых навыков - их мастерство отточено и великолепно, а в отсутствии у них интереса к передаче фактов.

Казалось бы, что может быть фотореалистичнее натюрморта? Но потому он и nature morte, что повествует о бренности сущего. Освежеванные трупы животных, объедки - вот настоящий натюрморт, а не дышащие свежестью фрукты. Вот почему Ван Гог бросил пустые перчатки возле ярких апельсинов, поставил недопитую бутылку вина, изобразил выщербленные картофелины. Много и обратных примеров, но они остаются техничными этюдами, едва ли резонируя в душе зрителя.

Великие художники уходили от реализма нарушением пропорций, странной мимикой, необычными оттенками. Наше описание портрета “как живой” относится не к точности изображения - иначе мы бы так отзывались и о фотографии, - а к способности художника едва уловимыми приемами передать ощущение жизни на холсте. Фотография унаследовала традицию реализма, оставив живопись развиваться от реализма к ощущениям. Фотография ближе всего подходит к передаче ощущений - настоящему искусству, - когда передает мимолетные эмоции. Вспомните музыку, поэзию: они дают вам не факты, а ощущения. Это принципиально важно понять: фотограф должен стремиться передать эмоции, а не объекты, вызвать у зрителя ощущение присутствия и подглядывания, позволить зрителю ощутить внутренний мир модели. Посмотрите, как в лучших спортивных фотографиях струятся эмоции. Хорошая фотография дает ответ на вопрос: "Что ты чувствуешь?", а не "Что ты видишь?” А чувства вызывает, в основном, не объект, а действие; не кто модель, а что она делает: находится в задумчивости, плачет, соблазняет. Фотография даже в большей степени, чем другие виды искусства - рассказ о действии, глагол. В спортивной фотографии это замершее на полпути действие, а в художественной оно тоньше, лишь прочерчено намеком: вот-вот широко улыбнется Джоконда, вот-вот окликнет мать Рембрандта.

Как сильно следует отходить от реализма? В кубизме и конструктивизме отходят очень далеко, до неузнаваемости. В импрессионизме, отходят умеренно, в цветах и контурах. В барокко - едва заметно, в мельчайших деталях и оттенках. Фотографии трудно отойти от реализма, а инструменты сведены к игре светотени, странному расположению предметов, подсмотренному моменту, который мы не успеваем заметить в обыденной жизни. Изобретайте: например, остро заглаженные складки одежды придают модели динамику.

В задачи искусства не входит точная передача реальности. Она лишь сцена, на которой разыгрываются эмоции или демонстрируется авторская техника. Портреты Рембрандта остаются вершиной реализма, фантастически точно передавая сходство с моделью, но в них нет и намека на фото-реализм. Зрителя интересуют эмоции, а не точная длина носа.

В хорошем изображении, реальность - лишь средство передачи эмоций. Они не должны быть плоскими, очевидными. Именно поэтому отличный маринист Айвазовский - не более чем квалифицированный ремесленник; все его картины содержат одинаковое изображение с прозрачной, однозначной интерпретацией.

Великолепным ремесленником остается Игорь Сахаров, достигший высот в понимании фотографического освещения, но не научившийся передавать смысловой глубины изображения. Поэтому нет сравнения между Чайковским и Шопеном, с отшлифованной банальностью одного и непредсказуемой страстью декаданса другого. Отсутствие глубины интерпретации открывает дверь в пошлость: музыка Мендельсона, поэзия Есенина, эротическая фотография - все они находят одну-две клавиши человеческого восприятия и бесконечно жмут на них. Ложная, самоуверенная, но прежде всего - излишняя претензия на красоту лучше всего определяет пошлость.

Но ведь и плохое искусство вызывает эмоции. Более того, массовый потребитель лучше реагирует на низкокачественное искусство. Значит, критерий хорошего искусства - не собственно способность вызвать эмоции. Скорее, дело в тонкости. Великие произведения вибрируют. Они явственно пребывают на грани. Отнять от них лишь немного, едва их перестроить - и они утратят свое великолепие. Они прекрасны именно в своей целостности. И напротив, плохое искусство изоморфно. Из плохой книги легко убрать главу, и ее восприятие не пострадает, тогда как великий писатель отшлифовывает слова. В пошлом эротическом изображении можно изменить позу, свет, антураж - и все равно оно будет вызывать прежние эмоции у неискушенных зрителей. Совершенство же рассыпается от неосторожного прикосновения.

Теперь понятна суть пошлости. Она столько раз давит на одну кнопку, что надави раз больше или раз меньше - ничего не изменится. Отсюда пошлость Вагнера, с его бесконечной героикой. Самоудовлетворенность пошлости может быть не только в бытовой низости, но и в упоении показной высотой многочасовой героики. Излишество становится пошлостью, лишь будучи слишком часто повторено. Шопен бесконечно сентиментален, но тонко меняет оттенки эмоций. Не скатился в пошлость Караваджо, чья излишняя мощь компенсируется краткостью. Не всякая пошлость нравится массовому зрителю, но все что ему нравится - пошло. Не обладая тренированным глазом или ухом, он пропускает тонкости, и ему слишком многое слишком часто и слишком мощно нужно повторять, чтобы он заметил.

Величие и популярность не совместимы. Толстой признан, но не популярен: его произведениям далеко до современных бестселлеров. Произведения популярных авторов, художников кажутся лучше, чем они есть: мозг принимает популярность за авторитетность, а авторитетность - за производную качества. И наоборот, множество отличных авторов не выиграли в лотерею общественного признания и оказались забыты: хорошего композитора Сальери помнят лишь по мифу об отравлении Моцарта.

Сквозь века, в искусстве выживает хрупкая естественность, тонкое сходство с реальностью. Фотографу же легко скатиться в грубый реализм. Постоянно спрашивайте себя, что в вашем изображении поднимается над реальностью, что в нем есть от искусства.

Скачать книгу целиком: pdf epub azw3 mobi fb2 lit Оглавление